Диск. Книга (Книга, Литературный клуб "Классики 21 века" издательство Р. Элинина, 2008)

Здесь можно послушать несколько композиций с нового диска.
Сам диск заказать по электронной почте anjela@polonskaya.com

www.realmusic.ru/anzh/


КНИГА

В Москве сборник всегда можно будет найти в магазине Фаланстер,
лавке Литературного Института, книжной лавке Чеховского культурного центра
и киоске ЦДЛ.
Это пока предварительно. Можно обращаться ко мне по 
электронной почте anjela собака polonskaya.com
Ну, и обо всех дополнительных изменениях можно будет узнать здесь.
ФАЛАНСТЕР ОНЛАЙН

Английская версия книги здесь


Найти меня можно здесь:


http://www.facebook.com/anzhelina.polonskaya
________________________________________________________________________________________________

"КУРСК" ОРАТОРИЯ-РЕКВИЕМ,
совместная работа с австралийским композитором Дэвидом Чисолм.
Премьера 22 октября, 2011 года, Мельбурн, Австралия.
СЛУШАТЬ ЖИВУЮ ЗАПИСЬ.

AMAZON.COM

Анонсирована моя  новая книга </a>" Корабль Пауля Клее" ( Paul Klee’s Boat.) 
Язык: Русский/Английский
Перевод Andrew Wachtel
Издательство Zephyr Press 


Оба Сборника "Снег Внутри" и "Голос" можно купить через мой сайт www.polonskaya.com Оплата через PayPal

Блок. Письма

221. Матери 19 июня 1909. Милан

Мама, мы в Милане уже третий день и послезавтра уезжаем во Франкфурт. Там проведем несколько дней (в Nauheim'e), потом поедем по Рейну до Кельна, а из Кельна, осмотрев его, прямо в Берлин и Эйдкунен. В Шахматово надеемся быть в конце июня, значит. Надо признаться, что эта поездка оказалась совсем не отдохновительной. Напротив, мы оба страшно устали и изнервничались до последней степени. Милан — уже 13-й город, а мы смотрим везде почти все. Правда, что я теперь ничего и не могу воспринять, кроме искусства, неба и иногда моря. Люди мне отвратительны, вся жизнь — ужасна. Европейская жизнь так же мерзка, как и русская, вообще — вся жизнь людей во всем мире есть, по-моему, какая-то чудовищно грязная лужа.

Я написал несколько хороших стихотворений. Получил от тебя в Пизе (мы уехали из ее Марины и от моря, не купаясь, от скуки и от неприятностей с хозяйкой квартиры) три письма — одно из Флоренции и два из Рима. Я им особенно обрадовался, но теперь опять давно уже — ничего нет. Меня постоянно страшно беспокоит и то, как вы живете в Шахматово, и то, что вообще происходит в России. Единственное место, где я могу жить, — все-таки Россия, но ужаснее того, что в ней (по газетам и по воспоминаниям), кажется, нет нигде. Утешает меня (и Любу) только несколько то, что всем (кого мы ценим) отвратительно — всё хуже и хуже.

Часто находит на меня страшная апатия. Трудно вернуться, и как будто некуда вернуться — на таможне обворуют, в середине России повесят или посадят в тюрьму, оскорбят, — цензура не пропустит того, что я написал. Пишу я мало и, вероятно, буду еще долго писать мало, потому — нужно найти заработок. Обо всем этом я очень хочу поговорить с тобой. Теперь, слава богу, мы наконец скоро объездим все, что полагается по билету. Мне хотелось бы очень тихо пожить и подумать — вне городов, кинематографов, ресторанов, итальянцев и немцев. Все это — одна сплошная помойная яма.

Сняться — мы так и не снялись. Как-то не собрались, и не нашли таких фотографий. Да и как-то глупо теперь сниматься. И я и Люба с этого года слишком мало любим свои лица. Мне иногда мое лицо бывает противно.

Подозреваю, что причина нашей изнервленности и усталости почти до болезни происходит от той поспешности и жадности, с которой мы двигаемся. Чего мы только не видели: — чуть не все итальянские горы, два моря, десятки музеев, сотни церквей. Всех дороже мне Равенна, признаю Милан, как Берлин, проклинаю Флоренцию, люблю Сполето. Леонардо и все, что вокруг него (а он оставил вокруг себя необозримое поле разных степеней гениальности — далеко до своего рождения и после своей смерти), меня тревожит, мучает и погружает в сумрак, в «родимый хаос». Настолько же утишает меня и ублажает Беллини, вокруг которого осталось тоже очень много. Перед Рафаэлем я коленопреклоненно скучаю, как в полдень — перед красивым видом. Очень близко мне все древнее — особенно могилы этрусков, их сырость, тишина, мрак, простые узоры на гробницах, короткие надписи. Всегда и всюду мне близок и дорог, как родной, искалеченный итальянцами латинский язык.

Более чем когда-нибудь я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне только отвращение. Переделать уже ничего нельзя — не переделает никакая революция. Все люди сгниют, несколько человек останется. Люблю я только искусство, детей и смерть. Россия для меня — все та же — лирическая величина. На самом деле — ее нет, не было и не будет.

Я давно уже читаю «Войну и мир» и перечитал почти всю прозу Пушкина. Это существует.

Напиши непременно в Петербург, так, чтобы мы там получили известие. Я перевел все письма на Франкфурт, но не надеюсь получить там ничего. А мне особенно важно иметь от тебя известия о том, как вы там живете.

Целую я и Люба крепко тебя и тетю.

Саша.

(no subject)

Друзья! Выходит первая книга прозы. На немецком.  В Германии  в 2016 году.
И ещё я приглашена принять участие в дебатах на Книжной ярмарке во Франкфурте  в этом году.
Очень почётно. И есть что сказать.
Всех помню, несмотря на то, что почти здесь не бываю.

(no subject)

Матф.23:27 Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты.

Война в тебе и во мне

Война в тебе и во мне. Гражданская.
Повсюду — она.
Я устала. Почитай мне сказку,
сними чулки с левой ноги и с правой,
приляг со мной на диване
гостиницы безымянной,
тихо и девственно, без всякого
намёка на гендер. Покуда русские
пыряют друг друга ножами.
Пока солдатики топчут груди женские
по тюрьмам и по подвалам.
Танки идут не быстро, танки идут в колоннах,
давай побудем женой и мужем,
которым слова излишни,
возьми мой голос, как скрипку,
вложи в свой футляр из кожи.

«Доброе утро, фюрер!—мы есть народ твой!
Пригни нас лицом к асфальту,
вбей в спины кремлёвские звёзды,
мы объявлены
новым
       дегенеративным
                           классом .»

Фашизм и Россия — история.

Сожми мне до боли ребра— не отпускай никуда,
даже к матери, не говоря о большем.
Просто пригладь мне волосы.

                               


 

Зеркало

Я шла вперёд, дороги не было иной.
Нас с прошлым разделяли двери:
                                  старела мать,
и дерево сгорело, и что-то там ещё
в груди больной.
Шла  нищенка повсюду следом
с огромным животом, как шар земной,
и денег не брала, и песнь не пела.
Любовник ли  бессменный
как труженик клонился над наделом,
бессонницей ль звенело тело –
мелькал пробор, укрытый сединой.
Её присутствию не было предела.
У зеркала спросила я:
«что хочешь ты , ничтожная?»
и била зеркало за то, что было мной.
Но в каждом из подробнейших осколков
она жила и сквозь меня глядела.

Где нет земли

Уехать куда-нибудь,
где нет земли,
где рыбы ватные плывут,
разинув рты,
чтобы сказать, что боль была
вначале слова и воды.

В глазницы им продета нить
бесконечности судьбы,
и от кружения они
сходят медлительно с ума.

Знак бесконечности – петля.
Ни сна, ни смерти, ни блесны.
Но неизбывность плавника.

Так морфинист, наполнив шприц
и наспех закатав рукав,
одним пристрастием горит –
упасть, не ощущая дна.